Венецианская биеннале. Гоша Острецов: Меня похищали уже сто раз

10/05/17 — 30/06/17
Palazzo Nani Bernardo
Гоша Острецов
Меня похищали уже сто раз

Авторы фантастических произведений всегда стремились придумать будущее, которое бы находилось вне нашей досягаемости. Будущее, задачей которого было бы стать частью некой футуристической картины, оторванной от знакомых нам временных рамок настоящего. Их начинание всегда было и по-прежнему остается обреченным на неудачу, поскольку оно ограничено стремлением проецировать действительность. Они не в силах достичь уровня чистого творения, то есть проецировать самих себя в неизвестность. Человек по своей природе ограничен тем, что знает. Он может вообразить будущее лишь в виде бледного отражения настоящего. Именно поэтому фантастические произведения представляют собой ложь и обманку, которая никогда не выглядит в наших глазах по-настоящему убедительной.

Эта выставка — галлюцинация, гетерохрония, археология будущего… Опираясь на особый мир художника, мы решили сформировать историю в виде сценария, в котором все составляющие дополняют друг друга, рушатся и ведут диалог. Дворец в стиле итальянского Возрождения, кусочек советской культуры, архивы, путешествие сквозь звезды, литература и, разумеется, пластика в тот самый момент, когда Венеция собирает современное искусство со всего мира. Мы с Гошей Острецовым попытались рассказать историю, в которой каждый может найти себя: историю всех форм и всех времен.

Космополис

Старый венецианский дворец XVI века, без сомнения, создает идеальную среду для предложенного Гошей Острецовым путешествия за грань привычного. Царящая там атмосфера создает ощущение чего-то вневременного и вечного, вызывает чувства сдвига:  мы оказываемся за пределами действительности, вне времени. Мы получаем возможность вылепить собственные представления, словно из необычайно мягкого теста, и ощутить пространственно-временные искажения, которые формируют ядро работы российского художника. Хотя он сам говорит о близости к представителям российского и советского искусства (Рублев и Малевич) и считает себя их духовным наследником, Гоша Острецов определенно ощутил на себе влияние определенной литературы и философии. Он говорит о Лавкрафте (его любил читать Борхес) и Сэлинджере, однако мне кажется, что в его работах больше родства с такими писателями как Айзек Азимов, Герберт Уэллс и Джордж Оруэлл. Гоша Острецов придерживается, скорее, оптимистической и позитивной философии по отношению к Космосу. Так, например, он проводит черту между воинственным подходом американских фантастических фильмов и советскими картинами, которые были обусловлены идеологией братства народов и рассказывали о путешествиях в космос в поисках друзей. В этом смысле Лавкрафт представляет собой прекрасный пример «негативного космоса». Его произведения на стыке ужасов и научной фантастики пессимистичны и предельно циничны. Персонажи зачастую оказываются на грани безумия, столкнувшись с космическим ужасом. Персонаж Гоши Острецова, чей дневник становится осью данной выставки, на какой-то момент тоже подступает к грани безумия, но это происходит не из-за его путешествий в другие вселенные, а, скорее, из-за человечества, к которому он возвращается. Путешествия раскрывают перед ним достижения других миров и позволяют иначе взглянуть на высокомерие человеческих знаний.

Метафора возвышения связана с высшей духовностью, и проект Гоши Острецова, без сомнения, вписывается в поиск новой космогонии. Хотя художник ставит этот поиск за рамки нашего мира, он все равно тесно связан с положением дел на нашей Земле. Возвышение позволяет дистанцироваться, что в свою очередь открывает возможность для более тонких игр, чем простое описание действительности. Джордж Оруэлл довольствовался временным сдвигом, который также находит отражение в том, как Россия определяет свой мир. Тем не менее время (1984 год, который казался достаточно отдаленным сроком для формирования сдвига, давно прошел) не может само по себе обеспечить погружение нужной глубины. И хотя сам Острецов отрицает это, совершенно очевидно, что через похищение пришельцами он пользуется им, чтобы поднять вопросы о состоянии мира в целом и развитии общества в постсоветской России в частности. В «Войне миров» Герберт Уэллс говорит о существовании цивилизаций, которые стоят выше нас. Однако те, кого он описывает, до странного похожи на населяющих Землю существ: «Через бездну пространства на Землю смотрели глазами, полными зависти, существа с высокоразвитым, холодным, бесчувственным интеллектом, превосходящие нас настолько, насколько мы превосходим вымерших животных, и медленно, но верно вырабатывали свои враждебные нам планы». Гоша Острецов в свою очередь описывает космическую вселенную, которая лишена любых намеков на враждебность. У них уже существует оружие, которое может вообразить себе созданный им персонаж. Земля не представляет для них интереса. По его словам, художник ищет на этих неизведанных территориях Новую республику, другую форму правления, которая все же ближе к миру Джорджа Оруэлла, чем Платона.

Как бы то ни было, помимо стремления к светской форме духовности есть у художника и детская увлеченность вселенной супергероев, комиксов и мультфильмов. В них реальность отходит на второй план под мантией научной действительности. Айзек Азимов был ученым, обладателем докторской степени по биохимии. Этот ключевой представитель жанра, который назвали научной фантастикой, родился в России, откуда его родители уехали, когда он был еще ребенком. Он был увлечен тремя темами, которые очевидным, пусть и случайным образом просматриваются в работе Острецова: кибернетика, психология, марксизм (посредством исторического материализма) и психоистория. Острецов мог и сам бы быть автором этой концепции: она сидит на нем как перчатка. А оригинальность его работы заключается в переносе материальных и ощутимых причин во вселенную, которая априори оторвана от этих реалий. Это придает его творчеству гибкость, которая нацелена на не какую-либо идеологию, а на сам акт творения в «популярном» стиле, заставляющем вспомнить об изначальном смысле этого слова. Излишек слов убивает речь, а для художника единственный язык должен искать опору в творении, в вымысле, который берет за основу нашу повседневную жизнь, во временном переносе, порождающем археологию будущего, чья постоянная анахрония является ее же главной силой. Кибернетические скульптуры, бластеры и прочее оружие (не смертельное, а психическое) другого времени смешиваются с обелисками, словно в стремлении показать нам, как в «Алефе» Борхеса, что все есть во всем, и что нам не стоило бы создавать произвольные классификации.

Пусть об этом и не говорится открыто, творчество Острецова — это манифест в стиле барокко. Лежащее в основе этого проекта путешествие, в котором мне довелось принять участие, напоминает о самом знаменитом произведении Лавкрафта. Эта книга не была издана, однако по известности наверняка обходит все остальные: речь идет о «Некрономиконе», который свел с ума своего автора, араба из I века. Упоминаемая Лавкрафтом книга становится чем-то вроде Нового завета, проклятым писанием, всем читателям которого грозит сумасшествие. Один из отрывков, разумеется, придуманный Лавкрафтом, обрисовывает эту безумную философию: «То не мертво, что вечность охраняет. Смерть вместе с вечностью порою умирает». «Некрономикон» исчез навсегда, и только редкие отрывки из него все еще можно найти в подвалах Ватикана. Как бы то ни было, нам повезло найти дневник человека, которого «похищали сотни раз», а предложенное Острецовым путешествие в этом достойном Уэллса Космополисе становится достоверным свидетельством пережитого им опыта.

Share